?

Log in

m_a_t_a

m_a_t_a
Date: 2008-06-11 01:37
Subject: (без темы)
Security: Public

когда получаешь разок от жизни подсвечником по мордасе, как же тянет тогда к вам, дорогие неизвестностью своей, друзья! и как стыдно становится за неответы и "прогулы".. ну простите меня, пожалуйста..

1 Comment | Post A Comment | Поделиться | ссылка



m_a_t_a
Date: 2007-01-27 00:03
Subject: (без темы)
Security: Public

а вот и тётки!

 

 

Ох уж эти людские пересуды, эта бездна суждений и мнений о твоем уме, душе, характере, обо всех отличительных чертах твоей личности — бездна, разверзающаяся перед смельчаком, который решился изложить свои мысли на бумаге, предать их печати и пустить по рукам, о бумага, бумага, о печать, печать! Я не говорю здесь о простодушных и сладеньких суждениях наших родных теток, нет, я хотел бы упомянуть о суждениях других теток — теток от культуры, этих многочисленных четвертьавторов и прилипчивых полукритиков, рассыпавших свои мнения по журналам. Ибо сферу культуры заполонило стадо намертво присосавшихся к литературе эстетствующих баб, прекрасно ориентирующихся в мире культурных ценностей, да к тому же с собственными взглядами и концепциями, вроде того, что, мол, Оскар Уайльд изжил себя, а Бернард Шоу — мастер парадокса. И уж, конечно, каждая из них знает, что надо быть независимой, решительной и глубокомысленной, поэтому обычно они независимы, глубокомысленны и решительны и в то же время полны старобабской доброты. Тетя, тетя, тетушка! О, тот, кто никогда не попадал на рабочий стол тетки от культуры и не был препарирован, безмолвный и застывший, ножом теткиного тривиального глубокомыслия, отнимающего у жизни всякую жизнь, кто не прочитал о себе в журнале теткиного суждения, тот не понимает мелочности, тот не знает, что такое мелочность в тетке.
В. Гомбрович, "Фердидурке"

2 Comments | Post A Comment | Поделиться | ссылка



m_a_t_a
Date: 2007-01-11 23:06
Subject: (без темы)
Security: Public

Из романа Витольда Гомбровича «ФЕРДИДУРКЕ»

 

Учитель вздохнул,

подавил что-то в себе, взглянул на часы и про-

должал;

— Великим поэтом! Запомните, посколь-

ку это очень важно! Почему мы его любим?

Потому что он был великим поэтом. Великим

поэтом он был! Бездельники, неучи, ведь яс-

но вам говорю, вбейте это себе хорошенько

в голову — повторяю еще раз: великий поэт,

Юлиуш Словацкий — великий поэт, мы лю-

бим Юлиуша Словацкого и восхищаемся его

стихами, потому что он был великим поэтом.

Прошу записать тему домашнего сочинения:

 «Почему в стихах великого поэта Юлиуша

Словацкого пребывает вечная красота, кото-

рая вызывает у нас восторг и восхищение?»

В этот момент один из учащихся нервно

заерзал и застонал:

— Но если я совсем не восхищаюсь! Ну,

совсем не восхищаюсь! Он мне неинтересен!

Я не могу прочитать больше двух строф, мне

становится скучно. Господи помилуй, как он

меня будет восхищать, если он меня не вос-

хищает? — Он вытаращил глаза и сел, по-

гружаясь в какую-то бездонную пропасть.

Услышав эти наивные слова, учитель даже

поперхнулся.

— Тише, ради Бога! — шикнул он. —

Ставлю Галкевичу кол. Галкевич погубить

меня хочет! Галкевич, видно, не отдает себе

отчета в том, что он говорит!

Галкевич

Но я не могу понять! Я не могу понять, как

же он восхищает, если он не восхищает.

Учитель

Как это он не восхищает Галкевича, если я

тысячу раз объяснял Галкевичу, что он его

восхищает.

Галкевич

А меня не восхищает.

Учитель

Это личное дело Галкевича. Видно, Галке-

вич недостаточно интеллигентен. Других

восхищает.

Галкевич

Но, честное слово, он никого не восхища-

ет. Как он может восхищать, если его никто

не читает, кроме нас, школьников, да и мы

читаем лишь потому, что нас заставляют на-

сильно...

Учитель

Тише, ради Бога! Это потому, что мало по-

настоящему культурных и образованных

людей...

Галкввич

А культурные тоже не читают. Никто. Ни-

кто. Вообще никто.

Учитель

Галкевич, у меня жена и ребенок. Хоть ре-

бенка пожалейте, Галкевич! Галкевич, не под-

лежит сомнению, что великая поэзия должна

нас восхищать, а ведь Словацкий был великим

поэтом... Словацкий, может, и не волнует Гал-

кевича, но не осмелится же Галкевич утверж-

дать, что его не берет за душу поэзия Мицке-

вича, Байрона, Пушкина, Шелли, Гёте...

Галкевич

Никого не берет. Никому до всего этого

дела нет, на всех нагоняет скуку. Никто не

может прочитать больше двух-трех строф.

О Боже! Я не могу...

Учитель

Галкевич, это недопустимо. Великая по-

эзия, будучи великой и будучи поэзией,

не может нас не восхищать, следовательно,

она нас восхищает.

Галкевич

А я не могу. И никто не может! О Боже!

У учителя выступили на лбу крупные капли

пота, он достал из бумажника фотографию

жены и ребенка и пытался ими растрогать

Галкевича, но тот без конца повторял свое:

«Я не могу, не могу». И это пронизывающее

 «не могу» множилось, разрасталось, заража-

ло, из углов уже доносился ропот: «Мы тоже

не можем», и возникла угроза общей немочи.

Учитель оказался в страшном тупике. В любое

мгновение мог произойти взрыв — чего? —

немочи, в любой момент мог вырваться дикий

рев нежелания и достичь ушей директора

и инспектора, в любую секунду все здание

могло рухнуть и похоронить под своими раз-

валинами ребенка, а Галкевич все никак не

мог, Галкевич все не мог и не мог.

Несчастный Бледнуха почувствовал, что

и ему начинает угрожать немочь.

— Пылашкевич! — крикнул он. — Пылаш-

кевич, немедленно продемонстрируйте мне,

Галкевичу и вообще всем красоты какого-

нибудь наиболее характерного отрывка! Бы-

стрей, ибо periculum in mora . Слушайте вни-

мательно! Если кто-нибудь пикнет, задам

классную работу! Мы должны мочь, долж-

ны, иначе с ребенком случится беда!

Пылашкевич встал и начал декламировать

отрывок из поэмы. Он декламировал. Сифон

ни на йоту не поддался общей и такой внезап-

ной немочи, наоборот — он мог всегда, пото-

му что именно в бессилии черпал свою силу.

Поэтому он декламировал, и декламировал

с чувством, с нужной интонацией и с вооду-

шевлением. Более того, он декламировал пре-

красно, и красота декламации, усиленная

красотой поэмы, величием шедевра и возвы-

шенностью искусства незаметно отливалась

в бронзу памятника всем возможным красо-

там и шедеврам. Более того, он декламировал

с силой и вдохновением; и пел мелодию гени-

альных строк именно так, как и следует петь

мелодию гениальных строк. О, какая красота!

Какое величие, какой гений и какая поэзия!

Муха, стена, чернила, ногти, потолок, доска,

окна, о, угроза немочи была уже предотвра-

щена, ребенок был спасен, жена тоже, уже

каждый соглашался, каждый мог и только

просил прекратить. В этот момент я заметил,

что сосед мажет мне руку чернилами — свои

он уже измазал и теперь — так как ботинки

снимать было трудно — принялся за мои, хо-

тя чужие руки были отвратительны именно

потому, что они точно такие же, как свои соб-

ственные, но что делать? — Ничего. А что

с ногами делать? Покачивать? А что делать?

Через четверть часа сам Галкевич взмолился,

хватит, мол, он уже признает, он понял, он

сдается, соглашается, извиняется и может.

— Вот видите, Галкевич?! На то и школа,

чтобы воспитывать преклонение перед вели-

кими гениями!

А слушателей охватывало какое-то стран-

ное состояние. Исчезли различия, все, и «от-

роки», и «парни», одинаково извивались под

бременем гениальных строк, поэта, Бледнухи,

ребенка и отупения. Голые стены и голые

черные школьные парты с чернильницами не

вносили ни грана разнообразия, за окном

был виден кусок стены с одним выступающим

кирпичом и выдолбленной на нем надписью:

«Выперли».

7 Comments | Post A Comment | Поделиться | ссылка



m_a_t_a
Date: 2007-01-01 05:45
Subject: (без темы)
Security: Public

Кое-что из книги «СОКРОВИЩЕ ТЕНИ» прекрасного АЛЕХАНДРО ХОДОРОВСКИ:


ЕДИНИЦА ИЗМЕРЕНИЯ
Хромой танцор открыл академию танца. Он заставлял учеников подвязывать одну ногу к плечу под тем предлогом, что плясать на двух ногах отвратительно.

 

ИДЕАЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ
Из фабричной трубы шел зловонный дым, пропитывавший деревню. Ее жители, устав от вони, перекрыли национальную дорогу с лозунгами протеста. Власти были вынуждены прислушаться к ним, но перенести производство или закрыть его, как того требовали демонстранты, означало бы для правительства тяжелую потерю. Министр экономики нашел идеальное решение: посредством простой операции в носу жителей деревни лишили обоняния.

 

ЗАКОН
Слепец хотел прозреть, и потому остальные слепцы забили его насмерть палками.

 

БЫТИЕ
От следствия к следствию, Богу удалось, наконец, создать причину, и та немедленно вырвала из-под него престол.

 

МЕЧТЫ О ВЕЛИЧИИ
Несколько веков они сооружали собор. А когда закончили, то посчитали, что внутри здания найдут Бога. Они безуспешно искали его и в конце концов поняли, что Он находится не внутри святилища, а в камнях его стен. Тогда они забросили исполинское сооружение и стали поклоняться булыжнику.

 

ОПАСНОСТИ УЧИТЕЛЬСТВА
Будда, в присутствии почтительных учеников, проповедовал, опираясь ногами на спящего тигра. Вскоре зверь открыл глаза. Тогда Будда, будучи всего лишь видением хищника, исчез. Плотоядный тигр пожрал всех монахов.

 

ИСТИННОЕ ЧУДО
Один человек переоделся в Христа, забрался на дерево и криками подозвал обитателей деревни, объявив им, что он - сын Божий и станет творить чудеса. «Я прыгну отсюда и полечу, как орел». Он ринулся вниз, упал на землю и сломал себе ребро. Жители деревни осыпали его оскорблениями, окрестив самозванцем. С трудом поднявшись, тот сказал им: «Имей вы веру в меня, я бы полетел». Ему ответили: «Сначала полети, а потом уж мы уверуем». Пролетавший мимо попугай услышал этот спор и сказал: «Никто не имеет веры в меня, но я летаю. И хотя я летаю, никто в меня не верит...». Но народ, занятый побиванием камнями Христа, не обратил на него внимания.

 

ПУТЕШЕСТВИЕ ВНУТРИ СЕБЯ
Он простился с собой, рыдая... И встретил сам себя в конце пути.

 

HAPPY END
Когда настал смертный час, он решил затеряться гуще праздника, чтобы ноги танцующих пар затоптали его в грязь, как в могилу, и никто бы этого не заметил.

 

ГЛАЗА, КОТОРЫЕ НЕ ВИДЯТ...
Безумец, видя, как нормальный человек идет ночью, с трудом освещая себе путь, чтобы не раздавить муравьев под ногами, сказал ему: «О благородный муж, я могу разрешить твою проблему: погаси фонарь, иди в темноте, и совесть не будет терзать тебя!».

 

ИССЛЕДОВАТЕЛЬ
Как только он научился пользоваться разумом, умея еще разве что есть да спать - он начал не переставая рыться в архивах. Он знал, что его предки потеряли документ, где объяснялся смысл жизни. И умер, не найдя документа и не изведав жизни.

 

БЕЗУМНАЯ ЛЮБОВЬ

Он бросился в пламя, потому что без него она, в общем-то, могла жить.

 

ВИРУС
Пресвятая Богоматерь, излечи этого ребенка. Он всегда ходит по воздуху, совсем не хочет касаться земли. Он парит внутри дома, как воздушный шар, что не очень-то удобно для гостей, ведь он в любой момент может помочиться им на шляпу или испачкать одежду чем-нибудь похуже. Он творит дурацкие чудеса: умножает число пауков и крыс. Еще он скверно пахнет, потому что его невозможно вымыть: он не желает входить в воду и упорно стоит на ее поверхности. Вчера он вернул к жизни жареного цыпленка. Без перьев и головы, тот до сих пор бегает по дому, а за ним гоняются коты. Сделай его нормальным, обожаемая Дева, чтобы он не вернул зрение всем развратникам! Те, кто были слепы, теперь с выпученными новообретенными глазами прилипают вечером к моему окну, когда я снимаю нижние юбки. Услышав, что мы жалуемся на засуху, он заставил дождь пролиться над солеварней. И что еще хуже, Непорочная Матерь, во время причастия он обратил просфоры в колбаски, чтобы напитать нищих. Молю тебя, милосердная Дева, избавь его от вируса святости!

 

ЗЛАЯ УЧАСТЬ
Пробираясь по лесу, он наткнулся на спящего льва. Рухнув перед зверем на колени, он забормотал: «Не ешь меня, прошу». Тот продолжал храпеть. Человек повысил голос: «Не ешь меня, прошуууу». Лев не откликнулся. Дрожа, человек раздвинул его челюсти и приблизил свое лицо к звериным клыкам, чтобы вновь прокричать свою просьбу. Бесполезно. Животное не просыпалось. В истерике он стал пинать льва в зад: «Не ешь меня! Не ешь меня! Не ешь меня!». Лев пробудился, бросился на него и стал в бешенстве пожирать. Человек застонал: «О моя злая участь!»

 

КОШМАР
Старый мудрец с воплем проснулся. Ему приснилось, что окружающий мир и вправду существует.

 

ОДЕРЖИМЫЙ
Человек, считавший, что в нем никто не обитает, понял в конце концов: в нем обитает человек, считающий, что в нем никто не обитает.

 
ТРУС
Прячась от врага, он всю жизнь крался позади него.

 

ВОЛШЕБНАЯ СКАЗКА
Лягушка с короной на голове сказала принцу: «Поцелуй меня, пожалуйста». Принц подумал: «Это животное заколдовано. Оно может превратиться в прекрасную принцессу, наследницу трона. Мы поженимся, я стану богат». И поцеловал лягушку. В тот же миг он обратился в склизкую жабу. Счастливая лягушка воскликнула: «Любимый, ты так долго был заколдован, но наконец я спасла тебя!».

 

НОСТАЛЬГИЯ
Он пятился и потому думал, что возвращается. На самом деле он двигался вперёд, только спиной.

 

ВЕЛИКОЕ ЭГО
То был упрямый гуру: умирая, он каждый раз затем возрождался в собственном трупе.


ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ
Он доставал голубей из цилиндра, хотя и не был фокусником. Новый Мессия не мог жить, не творя чудес; и вот, чтобы его не убили, он прикинулся цирковым магом. Публика аплодировала, когда он превращал воду в вино и умножал количество хлебов и рыб, ибо верила, что это трюки.

 
ИДЕАЛЬНАЯ ПАРА
Жили-были женщина, переодетая женщиной, и мужчина, переодетый мужчиной. Когда они встретились, оба поверили в эту комедию и сошлись друг с другом. Лжемужчина и лжеженщина путем невероятных усилий достигли тяжелого наваждения, которое и посчитали счастьем. Подлинные мужчина и женщина так и не познакомились.

 

РЕЛИКВИИ
После смерти святого тело его не разложилось. Ему отрезали ногу, язык, извлекли поджелудочную железу и несколько костей, дабы отправить эти реликвии в различные храмы. Труп начал рыдать не переставая. Жалобы его сделались такими громкими, что уже не было слышно ни проповедей, ни обеден. Пришлось собирать части тела по церквям. Это вызвало подлинные сражения, ибо прихожане не желали отдавать столь почитаемые останки. В одной из таких схваток поджелудочную железу, упавшую на пол, пожрали собаки. Нетленное тело теперь было не восстановить во всей целости. Искалеченный святой по прежнему предавался жалобам. Ему заткнули рот кляпом, но его громкие стоны сотрясали стены храма. В конце концов, его переодели дьяволом и выставили у входа, приковав к ноге победоносной каменной Мадонны. Верующие, входя в церковь, посылали ему плевки и проклятия.

 

ШПИОН
Куда бы он ни шел, везде оказывался тот. Он устал из-за того, что Бог всегда следит за ним. Хотелось немного личной жизни. Но как поступить? «Я буду становиться прозрачным, пока не сделаюсь совсем невидимым». И он перестал думать, чувствовать, припоминать... Без толку! Всегда, везде Господь взирал на него. Он заключил из этого, что единственный способ устроить личную жизнь - уйти в небытие. Он исчез. Бог тоже.

 

КОНЕЦ ДОСТОЙНОГО ЗАНЯТИЯ
В некоем царстве факиры заклинали змей и, заставляя их танцевать, зарабатывали себе на жизнь. Принц - непоседливый ребенок - попытался сделать то же самое, но ползучие твари укусили его, отняв жизнь. Царь приказал повесить всех факиров.

 

ВСТРЕЧИ
Он бежал быстро и настиг Смерть. Он брел медленно, и Смерть настигла его. Он пошел ровным шагом и понял, что Смерть - это он сам.

 

БЕССМЕРТНЫЙ
Он путешествовал по всему миру, читал, учился, молился, изменил умственные привычки, испытывал алхимические формулы - и наконец достиг физического бессмертия. «Время поделится со мной своей мудростью, грядущие поколения станут поклоняться мне, я стану властелином мира!». Прошли века. Эволюция человека продолжалась: тело его вытянулось, челюсти сузились, череп увеличился в размерах, кости сделались легче, лопатки превратились в крылья. Бессмертный таскался по миру, прикованный к земле, вызывая у летающих людей гримасу отвращения.

 

ПРЕВРАЩЕНИЕ
Он жил с большой белой гусеницей. Внутри гусеницы созревала его женщина. Он терпеливо ждал ее. Между тем насекомое пожирало его книги, бумаги, пластинки, одежду. Когда оно хотело поговорить, то придвигалось мордой к его лицу и впитывало его слова с такой же жадностью, как младенец - материнское молоко. Наконец, громадное брюхо разверзлось. Гусеница завыла, как раненый пес, и поспешила спрятаться под кроватью. После жестоких схваток из кокона появилась женщина - прекрасная, светоносная, независимая. На радужных крыльях она облетела спальню, быстро поцеловала мужчину в губы, оставив на них свою сладкую слюну, и вылетела в окно, чтобы затеряться меж звезд. Еле волоча ноги, он обошел дом. Обняв пустую оболочку насекомого, он стонал много часов, потом втиснулся внутрь нее и, съежившись, принялся ждать, когда у него вырастут крылья, чтобы устремиться в небо и встретить там свою женщину.

 

NECESSITAS CARET LEGE
В болотах воцарился гигантский крокодил, сея кругом панику. Вороны переговаривались: «Он сожрал нашего друга койота, нашу сестру сову, нашу приятельницу рысь! Грязный уголовник!» Вечером хищник заснул с набитым брюхом, и мышь увидела, как вороны выклевывают кусочки мяса, застрявшие между зубов рептилии.

 

РАДОСТНОЕ СОБЫТИЕ
Родился ребенок. Бабушка приспособила его, чтобы тереть свои ноги, ибо страдала ревматизмом. Мать сажала его в туалетной комнате и пользовалась глазами сына как зеркалом. Дед брал ребенка на футбол и заставлял издавать трубные звуки, когда его любимая команда забивала гол. Тетки давали ему таблетки снотворного и клали его, неподвижного, в вертеп, рядом с младенцем Иисусом, ягнятами и другими гипсовыми фигурками. Старший брат водил его вместе с собой на консультации и, поощряемый психоаналитиком, оскорблял мальчика, давал пощечины, пока не чувствовал облегчения. А в это время отец, запертый в собачьей конуре, шептал полное имя сына, остальные члены семейства сократили его до одного удвоенного слога.

 

СИМВОЛ
- Наставник, я изучил ваше одеяние. Все в нем преисполнено глубокого смысла. Но есть нечто, для меня непостижимое. На вас надет пояс - что это значит?
- Это значит, что с меня не падают штаны.


ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ЛЮБВИ
- Я хочу показать, что люблю тебя. Проси чего хочешь!
- Отдай мне свою жизнь!
-Паф.
- Ты солгал, ты оставил меня одну, ты не любил меня!

 

НЕДОРАЗУМЕНИЕ
Он не сознавал, что находится за стенами тюрьмы, а потому прилипал к оконным решеткам и кричал заключенным, спавшим в камере: «Выпустите меня!».


СОПЕРНИКИ
Попугай и воробей с презрением обвиняли друг друга в подражании человеку.


КАТАСТРОФА
Он выбежал на улицу, и волосы у прохожих вставали дыбом от его криков: «На помощь! Моё зеркало умирает!»


МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ
Я хочу, чтобы с тобой ничего не случилось. Поэтому запрись дома ради моего счастья.

 

СЕМЕЙНЫЙ РАЗГОВОР
- Расти, сынок.
- Уменьшайся, отец.


МОНАХИ
- Мы оба молимся с одинаковым жаром. Почему же ты радостен, а я – нет?
- Ты всегда молишься, надеясь что-то получить, а я, напротив, благодарю за то, что мне дали.


ИСТИНА
Он верил, что получает ответы, а на самом деле двигался вперёд, распахивая ударом ноги закрытые двери.

МУДРЕЦ
Везде он появлялся как чужак, это было событием. Любопытные жители окружали его, веря, что он даёт ответы. Но он только спрашивал. Спрашивал столько, что его сочли мудрецом и стали принимать вопросы за ответы.

МУХИ
Учитель шел, одетый в лохмотья. Тот, кто хотел стать его учеником, спросил: «Почему вы ходите как оборванец?». Учитель ответил: «Из смирения». «Будь вы таким смиренным, вы бы этого не показывали», заметил ученик с презрением и отправился на поиски другого учителя. Он не понял, что смиренный мудрец прикидывается «смиренным», чтобы к нему не шли в ученики и оставили его в покое.

 

КАПРИЗЫЙ НИЩИЙ
Он плакался, что голоден, - ему дали хлеба.
Он захныкал: «А чем я буду его есть?» И у него отняли хлеб.


ОКРОВЕНИЕ
- Пусть жизнь твоя будет такой, какой будет, и через бесчисленных своих предков ты должен знать, что это лишь начало.

 

ДВА ВОСПИТАНИЯ
Богатая женщина поучает сына, как некрасиво быть грязным. Бедная женщина поучает сына, как прекрасно быть чистым.

 
НАГРАДА
- Я выполню одно твое желание. Подумай хорошенько и проси чего хочешь.
- Пусть это желание смогу выполнить я, а ты об этом попросишь.


ИСПОЛНЕННОЕ ЖЕЛАНИЕ
Он воззвал: «Господи, пусть у меня останется только принадлежащее мне…» И исчез.


ПОСЛЕДНЯЯ ОДИССЕЯ
Они отправились на поиски истины. И нашли того, кто выдумывал их.

8 Comments | Post A Comment | Поделиться | ссылка



m_a_t_a
Date: 2006-09-26 01:47
Subject: (без темы)
Security: Public

Такая вот аллегория в голову пришла - трилогия отношений:  адепт искусства (гл. герой) - искусство (Крайковский) - общество (женщина).



Витольд Гомбрович
Плясун адвоката Крайковского

Уже в тридцать четвертый раз отправился я в оперетку на “Королеву чардаша”, а поскольку было поздновато, миновав очередь, проследовал прямо к кассе:

– Дорогая, быстренько, мне, как всегда, на галерку, – но тут кто-то ухватил меня сзади за шиворот, бесстрастно, да-да, бесстрастно, оттащил от окошечка и поставил, как говорится, на место, то есть в хвост очереди. Сердце у меня заколотилось бешено, дыхание перехватило – разве это не убийственно, если вас вдруг хватают за шиворот на глазах у почтенной публики? Но я все же оглянулся: это был высокий, холеный, благоухающий господин с подстриженными усиками. Беседуя с двумя элегантными дамами и еще одним господином, он разглядывал только что купленные билеты.

Все смотрели на меня, и я вынужден был что-то сказать.

– Так это вы были столь любезны? – спросил я, может быть, и с иронией, может быть, даже с угрозой, но – поскольку я вдруг ощутил слабость – слишком тихо.

– А? – переспросил тот, наклоняясь ко мне.

– Это вы были столь любезны? – повторил я, но опять слишком тихо.

– А, да, это я, я был столь любезен! Туда, туда – в хвост. Порядок, Европа! – И, повернувшись к дамам, он пояснил: – Приходится учить, неустанно учить, иначе мы навечно останемся нацией зулусов.

Вокруг глаза, глаза, физиономии всякие – сердце у меня колотилось, голос пропал, я направился к выходу, но в последнюю минуту (о, будь благословенна эта минута!) что- то мне стукнуло в голову, и я вернулся. Стал в хвост, купил билет и успел как раз к первым тактам увертюры, но на этот раз не погрузился, как обычно, с головой в спектакль. В то время как Королева чардаша пела, щелкая кастаньетами, изгибаясь всем телом и вздымая грудь, а элегантные юноши со стоячими воротничками и в цилиндрах дефилировали цепочкой под ее поднятой рукой, я, глядя на маячившую в первых рядах партера голову с напомаженными белокурыми волосами, повторял: “Ах, значит, так!”

В первом же антракте я спустился вниз, непринужденно облокотился о барьер оркестровой ямы и немного подождал. Затем поклонился. Он не ответил. Тогда я отвесил еще один поклон, потом начал разглядывать ложи и снова поклонился, улучив подходящий момент. Когда я вернулся наверх, меня трясло, я чувствовал себя измочаленным.

Выйдя из театра, я остановился на тротуаре. Вскоре показался он – попрощался с одной из дам и с ее мужем: “До свидания, дорогие друзья, но завтра непременно – очень прошу! – ровно в десять, в "Полонии", честь имею”, усадил другую даму в такси и хотел уже сесть сам, как подхожу я.

– Простите за навязчивость, но не будете ли вы так любезны немного подвезти меня, обожаю быструю езду.

– Пожалуйста, отстаньте от меня! – закричал он.

– Может быть, вы меня поддержите, – спокойно обратился я к шоферу – я был чрезвычайно спокоен. – Обожаю... – но машина уже тронулась. Хоть у меня лишних денег не водится, едва хватает на самое необходимое, я вскочил в такси и велел ехать за ними.

– Простите, – обратился я к дворнику коричневого четырехэтажного дома, – ведь это инженер Дзюбинский вошел сюда минуту назад?

– Да какой там, – отвечал тот, – это адвокат Крайковский с женой.

Я вернулся домой. И в ту ночь не смог заснуть – сотни раз переживал я мысленно все, что произошло в театре: и мои поклоны, и отъезд адвоката, вертелся с боку на бок в состоянии крайнего возбуждения и повышенной жажды деятельности, которые не позволяли заснуть, но вследствие упорного кружения мысли на месте являлись как бы своеобразным сном наяву.

На другой день с утра я послал роскошный букет роз на дом адвокату Крайковскому. Напротив дома, в котором он жил, находилась маленькая молочная с верандой – я просидел там все утро и, наконец, около трех увидел его: в элегантном сером костюме, с тросточкой. Ах, ах – он шел и насвистывал, помахивая тросточкой... Я тотчас же заплатил по счету и побежал за ним, и, восхищаясь гибкими движениями его спины, я наслаждался тем, что он ни о чем не догадывался, что все остается моей сокровенной тайной. За ним тянулся шлейф парфюмерных ароматов, он благоухал – нельзя было и представить, что можно пойти на какое-то сближение с ним. Но и тут нашелся выход! Я решил: если он свернет налево – куплю себе томик “Приключений” Лондона, о котором давно мечтаю, и если направо, никогда уже мне не обладать им, никогда, хоть бы и даром достался, не прочитаю я в нем ни одной странички! Никогда, ни одной! О, я часами мог бы любоваться тем местом на его затылке, где идеально ровной линией кончаются волосы и начинается белоснежная шея. Он свернул налево. В иных обстоятельствах я немедленно помчался бы в книжную лавку, но сейчас я продолжал следовать за ним и только испытывал к нему чувство невыразимой благодарности.

Впереди я увидел цветочницу, и мной завладела новая идея: ведь я могу сейчас же, немедленно – это в моей власти – выразить ему свое восхищение, оказать честь самым деликатным образом, так, что он, может, этого и не заметит. Но что с того, что не заметит? Так даже еще изысканней: выразить ему почтение втайне от него. Я купил букетик, обогнал адвоката – как только я попал в поле его зрения, ровный, безразличный шаг мне уже плохо удавался – и незаметно бросил ему под ноги несколько скромных фиалок. И тут я неожиданно оказался в престранной ситуации: я шагал все дальше и дальше и не знал, идет ли он за мной, или, может быть, свернул, или вошел в подъезд, и не в силах был оглянуться – и не оглянулся бы, даже если бы от этого зависело... не знаю что, все что угодно, а когда я пересилил себя, сделал вид, что уронил шляпу, и повернулся – его уже позади не оказалось.

До вечера я жил лишь мыслью о “Полонии”.

Сразу же за ними я вошел в роскошный зал и уселся за соседний столик. Я предвидел, что это будет дорого мне стоить, но в конце концов (думал я) все равно, может, я не проживу больше года, так зачем экономить? Меня сразу же заметили; дамы были настолько бестактны, что начали шептаться, он же, напротив, не обманул моих ожиданий. Он не одарил меня и тенью внимания любезничая, наклонялся к дамам или вертел головой, разглядывая - других женщин. Неторопливо, смакуя, вслух читал меню:

– Закуски, икра... майонез... пулярка... Ананас на десерт, черный кофе, бургундское, шабли, коньяк и ликеры. Затем распорядился:

– Икра – майонез – пулярка – на десерт ананас, черный кофе, шабли, коньяк и ликеры.

Продолжалось это долго. Адвокат ел много, особенно налегал на пулярку – должно быть, заставлял себя, – по правде говоря, я думал, что не одолеет, и с тревогой следил – неужели положит себе еще? А он все накладывал и накладывал, ел с аппетитом, большими кусками, ел без зазрения совести, запивая вином, так что в конце концов это стало для меня настоящей пыткой. Мне кажется, теперь я уже никогда не смогу даже посмотреть на пулярку, не смогу проглотить и капли майонеза, разве что – разве что мы снова когда-нибудь пойдем вместе в ресторан, это дело другое, тогда – я уверен в этом, – тогда уж я выдержу. Я тоже выпил изрядно, даже голова немного закружилась. В зеркале отражалась его фигура. Как изящно он наклонялся! Как ловко и искусно колдовал над коктейлем! Как элегантно, с зубочисткой в зубах шутил! Замаскированная лысина на затылке, холеные руки с перстнем на пальце, низкий – баритон – мягкий, бархатный голос! Адвокатша ничем не выделялась, она была, можно сказать, так себе, зато докторшам! Я сразу заметил – когда он обращался к докторше, голос его приобретал особую мягкость и бархатистость. Ах так! Все ясно! Докторша была будто создана для него – стройная, гибкая, изящная, ленивая кошка с милыми женскими причудами. А в его устах слово “коготки” звучало превосходно, чувствовалось, что любит, знает толк. Коготки, бабенка, кутеж, гуляка, повеса, кутила – ха, ха, ну и кутила наш дорогой доктор! И – “прошу вас”, ах, это “прошу вас”, такое выразительное и неотразимое, такое культурное, не терпящее возражений, этакая заключенная в двух словах хроника всевозможных побед. И ногти у него были розовые, особенно один, на мизинце.

Только около двух ночи вернулся я домой и прямо в одежде плюхнулся на кровать. Я был перенасыщен, переполнен, раздавлен, меня мучила икота, в голове шумело, а изысканные блюда распирали желудок. Оргия! Оргия, пир, кутеж! “Ночь в ресторане, – шептал я, – ночной кутеж! Первый раз – ночной кутеж! Благодаря ему – и ради него!”

С тех пор я ежедневно усаживался на веранде молочной, поджидая адвоката, и следовал за ним, когда он появлялся. Кто-нибудь другой, может, и не стал бы жертвовать по шесть, по семь часов на ожидание. Но у меня была куча времени. Болезнь, эпилепсия, являлась, моим единственным занятием, да и то занятием парадным, не таким уж частым в веренице будней, никакие обязанности меня не тяготили, и я располагал массой свободного времени. Меня не отвлекали, как других, родственники, знакомые и друзья, женщины и танцы; кроме одного- единственного танца, пляски св. Валенсия (прим. Святой Валенсий – покровитель больных эпилепсией), не знал я ни танцев, ни женщин. Скромный доходик вполне покрывал мои потребности, да к тому же имелись данные, что мой истощенный организм долго не выдержит, зачем же мне было экономить? С утра до вечера – свободный, незанятый день, как бы беспрерывный праздник, время в неограниченном количестве, я – султан, минуты – гурии.

Ах, поскорее бы наконец: пришла она – смерть!

Адвокат оказался сластеной, и мне трудно выразить, как это было прекрасно; каждый раз, возвращаясь из суда домой, он заходил в кондитерскую и съедал два наполеона – я подсматривал сквозь витрину, как он, стоя у буфета, осторожно отправлял их в рот, стараясь не вымазаться кремом, а потом изящно облизывал пальцы либо обтирал бумажной салфеткой. Я долго не решался, но как-то раз наконец вошел в кондитерскую.

– Вы знаете адвоката Крайковского? Он у вас съедает каждый день два наполеона. Верно? Так вот, я плачу за пирожные на месяц вперед. Когда он явится, не берите с него, пожалуйста, денег, а только улыбнитесь: “Уже заплачено”. Тут ничего такого нет, просто, видите ли, я проиграл пари.

На другой день он пришел, как всегда, съел свои пирожные и хотел заплатить, но деньги у него не взяли. Он рассвирепел и бросил деньги в благотворительную кружку. Да мне-то что? Пустая формальность – пусть себе жертвует сколько угодно в пользу детей-сирот, это не изменит того факта, что он съел два моих наполеона. Однако я не стану описывать всего, потому что, в конце концов, возможно ли описать все? Море событий – с утра и до вечера, а частенько и ночью. Случались и нелепые минуты – однажды, например, мы уселись друг против друга в трамвае, лицом к лицу; и приятные – когда мне удавалось оказать ему какую-нибудь услугу, а иной раз и смешные. Смешно, приятно, нелепо? Да, ничего нет более сложного и тонкого, даже святого, чем человеческая личность, ничто не сравнится с бездонной глубиной таинственных связей, которые возникают между чужими, – хрупкие и эфемерные; они незаметно связывают уродливыми узами. Представьте себе адвоката, который выходит из общественного туалета, сует руку в карман за монетой и узнает, что счет уже оплачен. Что он в тот момент испытывает? Представьте, как он на каждом шагу наталкивается на признаки культа, на поклонение и преданность своей особе, на верность и железное чувство долга, на самозабвенность. Но докторша! Меня мучило ужасное поведение докторши. Неужели ей ни о чем не говорят его заигрывания, неужели зубочистка и коктейль в “Полонии” не производили на нее никакого впечатления? Скорее всего, она не соглашается – как-то раз я заметил, что он вышел от нее взбешенный, со сбившимся набок галстуком... Ну что за женщина?! Что же сделать, как ее склонить, как убедить, чтобы она наконец все поняла так же глубоко, как понимаю я, чтобы прочувствовала? После долгих колебаний я решил, что лучшее средство – анонимное письмо.

“Сударыня!

Разве так можно? Ваше поведение непонятно, нет. Вы не должны себя так вести! Неужели Вы останетесь равнодушны к этим формам, жестам, модуляциям, к этому аромату? Вы не способны оценить совершенство? Почему Вы тогда называетесь женщиной? Уж я бы на Вашем месте знал, в чем мой долг, если бы он только соизволил поманить пальцем мое маленькое, жалкое, неуклюжее женское тельце”.

Через несколько дней адвокат Крайковский (это происходило на пустынной улице, поздно вечером) остановился, повернулся и поджидал меня с тростью. Отступать было некуда – я продолжал идти вперед, хотя по телу разлилась какая-то слабость, пока он не схватил меня за плечо, встряхнул и стал колотить тростью по земле.

– Что означают ваши идиотские пасквили? Что вы прицепились? – кричал он. – Чего вы таскаетесь за мной? В чем дело? Я вас изобью! Вот этой палкой! Все кости переломаю!

Я онемел. Я был счастлив. Я впитывал в себя все это, как святое причастие, и закрыл глаза. И так же молча – наклонился и подставил спину. Я ждал – и пережил несколько великолепных минут, которые могут быть дарованы только тому, у кого и в самом деле немного осталось дней впереди. Когда я выпрямился, он торопливо уходил, постукивая тростью. С сердцем, преисполненным мира и благодати, возвращался я пустынными улицами. “Мало, – думал я, – слишком мало! Слишком мало! Надо еще – еще больше!”

И к благодарности примешалось раскаяние. Конечно! Она восприняла мое письмо как жалкие пустые фразы, как глупую шутку и показала его адвокату. Вместо того чтобы помочь, я помешал, а все оттого, что я слишком ленив и избалован, слишком мало выкладываюсь, слишком мало проявляю серьезности и ответственности, не умею пробудить сочувствие!

“Сударыня!

Чтобы открыть Вам глаза, чтобы разбудить Вашу совесть, заявляю, что отныне я буду подвергать себя различным самоистязаниям (пост и т. п.) до тех пор, пока это не произойдет. Как Вам не стыдно? Какие слова я должен найти, чтобы растолковать Вам, что такое неизбежность и долг? Собачий долг? Сколько же еще это будет продолжаться? Что означает Ваше упорство? Откуда такая гордыня?”

А на другой день, вспомнив важную деталь, я написал:

“Духи – только "Виолетта". Он их обожает”.

С тех пор адвокат перестал навещать докторшу. Я терзался, не спал ночами. Я не наивный человек. Я прекрасно ориентируюсь в самых разных вопросах, чего никто во мне не заподозрил бы, – я, например, понимаю, какое впечатление может произвести мое письмо на такую светскую и суетную особу, как докторша. Я способен даже в момент наивысшего воодушевления исподтишка улыбнуться, но что с того? Разве это делало мои муки менее острыми, а страдания, которые я сам себе причинял, менее болезненными? Или мое возмущение – менее глубоким? Почитание адвоката – менее искренним? О нет! Тогда что же важно? Жизнь, здоровье? Да, я могу присягнуть, что с такой же тайной улыбочкой я отдал бы и жизнь, и здоровье за то, чтобы она... чтобы она удовлетворила его желания. А может, эта женщина испытывает этические угрызения совести? Что такое дурацкая этика по сравнению с адвокатом Крайковским? На всякий случай я решил успокоить ее и в этом отношении.

“Вы – обязаны! Доктор – нуль, воздух”.

Но то была не этика, то была просто спесь, грубо говоря, бессмысленные капризы самки и полное непонимание священных элементарных вопросов. Я прохаживался перед ее окнами – что там происходило за опущенными шторами (вставала она поздно), в какой она стадии находилась? Женщины слишком поверхностны! Я пробовал магнетизм. “Ты должна, ты должна, – повторял я упорно, уставившись в окно, – еще сегодня, сегодня вечером, если мужа не будет дома”. Тут я вдруг вспомнил, что адвокат хотел меня поколотить, что если тогда на улице он не сделал этого, то, может быть, лишь из-за недостатка времени? Все бросаю и мчусь к суду, откуда, как я знаю, он выйдет с минуты на минуту. Действительно, он выходит через несколько минут, с ним два господина – я подхожу и молча подставляю спину.

Оба господина застывают в изумлении, но меня это не заботит: да хоть бы и весь мир! Я закрываю глаза, сутулю плечи и доверчиво жду, но ничего на меня не обрушивается. Наконец бормочу, заикаясь, склонившись чуть ли не к плитам тротуара:

– Может, сейчас! Всегда, всегда, всегда...

– Какой-то идиот, – плывет надо мной его голос. – Что за рассеянность – совсем забыл, ведь у меня конференция! Поговорим в другой раз, прощайте, господа, вот тебе монетка, любезный! Честь имею!

И он поспешно сел в такси. Ах, эти такси! Один из господ полез было в карман. Я остановил его движением руки.

– Я не нищий и не идиот. Я порядочный человек и милостыню принимаю только от адвоката Крайковского.

Я составил программу гипноза, постоянного, последовательного давления с помощью тысячи мелких фактов, мистических знаков, которые, не проникая в сознание, родили бы в подсознании ощущение неизбежности. Я рисовал мелом на стене дома, в котором она жила, стрелку и большое К. Не буду рассказывать обо всех моих интригах, более или менее хитроумных, скажу лишь, что докторша была опутана сетью странных событий. Приказчик в магазине мод обращался к ней, будто по ошибке, “госпожа адвокатша”. Дворник, встретив ее на лестнице, сообщал, что судья Краевский... интересовался, доставлен ли зонтик. Краевский – Крайковский, судья – адвокат, надо быть осторожным, капля камень точит. Неизвестно, каким чудом приносила она из города на платье запах адвоката, его оживший парфюмерный запах фиалкового мыла и одеколона. Или, к примеру, такой случай: поздно ночью звонит телефон – она вскакивает, сонная, бежит и слышит незнакомый повелительный голос: “Немедленно!” – и больше ничего. Или в дверь воткнута записка, а в ней только обрывок стиха: “Ты знаешь ли край, где зреют лимоны? ”

Но постепенно я терял надежду. Адвокат перестал у нее бывать, казалось, все мои усилия напрасны. Я уже предвидел момент окончательной капитуляции и боялся: чувствовал, что не смогу с этим согласиться. Достоинству адвоката был бы нанесен непоправимый урон – нет, этого я бы не перенес, пусть даже ему самому наплевать на это. Для меня это явилось бы крайней несправедливостью, я был бы окончательно унижен и опозорен – да, окончательно, это я хорошо сказал. Я не мог поверить и все же дрожал в ожидании неотвратимо приближающегося конца.

И действительно... Однако есть все-таки на свете справедливость! Ах, как же они оказались изобретательны – нет, я все же был обижен на адвоката: ну зачем же он так прятался, таился, разве он не знал, что я страдаю? Случай? О нет, это был не случай, скорее – сердце! Вечером возвращался я Аллеями домой – и вдруг будто меня что- то толкнуло, и я свернул в парк. Собственно, я собирался лечь пораньше, поскольку с утра надо было еще успеть прибить к двери адвоката позолоченную табличку с надписью АДВОКАТ КРАЙКОВСКИЙ, но что-то словно толкнуло меня: в парк. Я вошел – и в самом конце, за прудом, увидел... ах, ах! – увидел ее большую шляпу и его котелок. Ах вы паршивцы, пакостники, негодники, ах вы шельмы! Значит, в то время как я мучился, вы тут встречались втайне от меня – и так ловко! Должно быть, воспользовались такси! Они свернули в боковую аллею и уселись на скамью. Я притаился в кустах. Ни на что не надеялся, ни о чем не думал – не хотел ничего знать, просто съежился под кустом и быстро считал листья, без всяких мыслей, словно меня вовсе не было.

И вдруг адвокат обнял ее, прижал к себе и зашептал:

– Здесь – природа... Ты слышишь? Соловей. Сейчас, скорее, пока он поет... Будем ему вторить, в такт соловьиной песне... Умоляю!

И затем... ах, это было нечто космическое, я не выдержал – будто все силы мира сшиблись во мне в священном бешенстве, словно чудовищный разряд, электрический разряд пронзил мой позвоночник, мощно сотряс весь мой организм, словно жертвенное пламя охватило все мое существо, я сорвался с места и заорал во весь голос, на весь парк:

– Адвокат Крайковский ее!.. Адвокат Крайковский ее!.. Адвокат Крайковский ее!..

Поднялся переполох. Кто-то бежал, кто-то убегал, люди появились сразу со всех сторон, а меня скрутило раз, другой, третий, сшибло с ног, и я заплясал, как никогда, с пеной у рта, в судорогах и конвульсиях – вакхическую пляску. Что произошло потом – не помню.

Очнулся я в больнице. Я чувствую себя все хуже. После всех переживаний я вконец обессилел. Адвокат Крайковский выезжает завтра втайне от меня (но я знаю) в маленькую горную деревушку в Восточных Карпатах. Он хочет затеряться в горах на пару недель и надеется, что я обо всем забуду. За ним! Да, за ним! За моей путеводной звездой! Но вот вопрос, вернусь ли я живым из этого путешествия, слишком много волнений. Ведь я могу неожиданно умереть прямо на улице, под забором, а на этот случай надо приготовить записку: пусть мой труп отправят по адресу адвоката Крайковского.

2 Comments | Post A Comment | Поделиться | ссылка






m_a_t_a
Date: 2006-07-10 03:12
Subject: (без темы)
Security: Public




Post A Comment | Поделиться | ссылка



m_a_t_a
Date: 2006-07-09 22:43
Subject: (без темы)
Security: Public


Post A Comment | Поделиться | ссылка



m_a_t_a
Date: 2006-07-09 22:23
Subject: (без темы)
Security: Public




Post A Comment | Поделиться | ссылка



my journal
Июнь 2008